Инициации древнерусских дружинников. Ч. 1 Бытование инициаций у европейских народов в период средне - пост # 339181

 

Сообщение от: 2013-04-27 09:34:27

Инициации древнерусских дружинников. Ч. 1 Бытование инициаций у европейских народов в период средневековья в европейской исторической науке считается установленным [1]. Одной из социальных групп феодального общества, в среде которой источники позволяют выявить существование инициационных ритуалов, была феодально-служилая знать. Ритуалы посвящения юных представителей (феодальной знати в рыцари в странах Западной и Центральной Европы исследователи однозначно определяют как инициации [2]. Представляется, что аналогичные обряды бытовали и в дружинной среде Древней Руси. Но при попытке реконструкции древнерусских дружинных инициаций исследователь сталкивается со значительными трудностями. Дело в том, что прямого описания этих ритуалов источники не содержат. Вместе с тем инициация древнерусских воинов-дружинников, как и любое другое явление культуры, действительно существовавшее, не могли исчезнуть, не оставив о себе никакой информации. Задача состоит в том, чтобы в древнерусском культурном наследии найти эту информацию и расшифровать ее. Попытка такой расшифровки была предпринята мной в статье, посвященной былинному сюжету об исцелении Ильи Муромца [3]. При дальнейшем исследовании обнаружилось, что данные об инициационных обрядах древнерусских дружинников содержит целый ряд былин, в которых представлены и другие сюжеты. И в этом нет ничего удивительного, поскольку героями большинства былин выступают древнерусские богатыри-воины, а в создании былин принимали участие профессиональные певцы из среды дружинников [4]. Исследователи отмечают, что “эпика также может служить вместилищем замаскированной исторической памяти” [5]. Но не только фольклор донес до нас информацию о древнерусских дружинных посвящениях. Такие данные содержат летописи, а также произведения древнерус­ской литературы. В подавляющем большинстве летописные данные также требуют специальной расшифровки, что вообще характерно для средневековых источников, не содержащих, как правило, развернутых описаний ритуальных действий. Вместе с тем данные летописей для нас очень ценны, поскольку документально зафиксировали факты, касающиеся интересующего нас явления в момент его бытования. Летописные данные, синхронные реконструируемым ритуалам, послужат основой, на которую ляжет не имеющий прямой хронологической привязки фольклорный материал. Исходя из этого, на основании как былин и летописей, так и некоторых других фольклорных и исторических материалов, попытаемся реконструировать древнерусский воннско-дружинный инициационный обряд. Структура инициации, по классическому определению Ван-Геннепа, строится по трехчастной схеме: ритуальное выделение индивида из коллектива — пограничный период (фаза ритуальной смерти) — реинкорпорапия в коллектив, но уже в новом качестве [6]. В период феодализма [7] инициации сохраняют свои основные структурные элементы и черты, хотя и приобретают определенную специфику, в том числе и связанную с разделением общества на социальные группы. Во всех социальных группах бытуют различные инпциационные обряды. Следует отметить, что и в период первобытности в инициациях допускались значительные отступления от классической схемы: растягивание их во времени и деление на несколько этапов; чисто символическое, а не пространственное выде­ление иницианта из общества: превращение посвящений из коллективных в индивидуальные; отсутствие физических испытаний и т.п. [8] Воинско-дружинная инициация также начиналась обрядовым отделением будущего дружинника от коллектива и семьи. К такому ритуальному отделению следует, по-видимому, отнести обычай передачи крупными боярами своих сыновей на воспитание “кормильцам” за пределы семьи. Так, согласно Ипатьевской летописи, у галицкого боярина Судислава, современника Даниила Романовича, был кормильцем Нездила, сам видный представитель феодального класса [9]. Данный обычай соответствует порядку, существовавшему в западноевропейских странах. Там подготовка будущего рыцаря начиналась с семилетнего возраста, когда мальчика отдавали на воспитание крупному феодалу или другому рыцарю [10]. . Но настоящее выделение юноши из коллектива, в котором он до тех пор воспитывался, происходило в момент проводов его ко двору князя или крупного боярина, занимавшего, например, пост воеводы, где молодому человеку предстояло стать воином-дружинником. Об этом обряде дают представление воинские песни-причитания и рекрутские песни, в основе которых, по мнению исследователей, лежит давняя “не дошедшая до нас воинская причеть” [11]. Поздние по происхождению воинские песни вобрали в себя готовые клише древних воинских и генетически близких им похоронных причитаний. Из текстов таких песен мы видим, что молодых людей, которые шли в войско, провожали как покойников на тот свет: “Проводы рекрута носили в давние времена чисто погребальный характер” [12]. Этнографические описания проводов на военную службу показывают, что новобранцев “оплакивали... как мертвецов или людей, заранее приговоренных к смерти” [13]. Такой же характер носят и украинские казацкие прощальные причитания, истоки которых уходят в глубь веков [14]. Вспомним в этой связи слова матери былинного Добрыни Никитича в момент отъезда его на свое первое (инициационное) испытание: “Ты не езди-тко на гору Сорочинскую. Не топчи-тко там ты малыих змиенышов, Не куплись-ко ты во матушке Пучай-реки; Тая река свирепая, ... Из-за первоя же струйки как огонь сечет, Из-за другой же струйки искра сыплется, Из-за третьеей же струнки дым столбом валит, Дым столбом валит да сам со пламенью” [15]. Поскольку обычаи проводов новобранцев в войско имеют давнюю традицию, они в той или иной мере дают представление о существовавших в древности ритуальных действиях, обрядово оформлявших отделение будущих воинов от общества, исключение их из него, ритуальную смерть инициантов. По прибытии в воинскую дружину молодые люди попадали в число младших отроков. Княжеская или воеводская дружина подразделялась на старшую и младшую. К старшей принадлежали бояре, младшую же составляли отроки и гридни. М. П. Погодин считал эти звания наследственными и обозначающими сословность. Но его аргументация не представляется убедительной, поскольку, доказывая свой тезис, исследователь прослеживает биографии, во-первых, лишь знатных бояр и, во-вторых, в то время, когда они уже занимали видное положение при князьях, т. е. после завершения социализации (об их юности в его работе ничего не говорится) [16]. На преувеличение М. П. Погодиным наследственности, в данном случае в унаследовании звания отроков, уже обращал внимание М. С. Грушевский [17]. И. П. Крипякевич отмечает, что действительно в состав младшей дружины входили менее знатные представители феодального класса. Но отроки — “это была рыцарская молодежь. которая происходила из боярских родов: в княжеской дружине они готовились к воинской службе” [18]. И прежде чем стать настоящими боярами — членами старшей дружины (т. е. собственно дружины), они должны были пройти посвятительные обряды, именуясь до тех пор “сынами боярскими”, а не “боярами” [19]. Известно, что отроки — выходцы из знатных семей, по положению отличались от гриднеи (мечников) — юношей менее знатного происхождения [20].Такой порядок обучения воинскому искусству в среде феодально-служилой знати был общераспространенным в странах Европы. Там, прежде чем быть допущенными к посвящению в рыцари, молодые люди с 14 лет служили при знатных феодалах в качестве оруженосцев (дамузо, книппе) [21]. Для обозначения отроков одновременно употреблялось и слово ДЪТСКЫИ [22], которое было равнозначным слову отрок и есть прилагательное от ДЪТА. т. е. “относящийся к дитяти” [23]. Само же слово отрок означало “дитя”, “подросток”, “юноша” [24],т. е. употреблялось для обозначения молодого человека, которого еще не признали зрелым мужчиной и полноправным членом коллектива. На это же, кстати, указывает и сам М. II. Погодин. который доказывает тождественность понятий дружина и боярство [25]. А отроки, социализация которых еще не завершилась, не принадлежали к собственно дружине, которая имела немалое влияние на князя и с которой он советовался по важным вопросам (“Изяславъ же... поча доумати съ дружиною” [26]). Таких же отроков-оруженосцев (“паробков”) имеют и былинные богатыри — Илья Муромец, Добрыня, Алеша Попович [27]. Прибыв к княжескому двору, юноша представлялся князю и его дружине, что, думается, происходило в определенной обрядовой форме. Об этом можно судить по представлению былинных богатырей князю, когда они впервые прибывали к его двору. Так, Илья “Крест-от клал ён по писаному, Вел поклоны по-ученому. На все три. на четыре на сторонки низко кланялся, Самому князю Владымиру в особину, Еще всим его князьям он подколенныим” [28]. Князь обыкновенно спрашивает вновь прибывшего богатыря: “Ты скажи-тко, ты откулешной, дородный добрый молодец. Тобе как-то молодца да именем зовут. Звеличают удалого по-отечеству?” На что богатырь отвечает, называя обычно место, откуда прибыл, и имя отца: “Есть я с славного из города из Муромля. Из того села да Карачарова, ...Илья Муромец да сын Иванович!” [29] — или: “Меня, асударь, зовут Алешею Поповичем, Из города Ростова. ..” [30] У германских народов введение юноши в воинский коллектив сопровождалось установлением личной связи между вождем и новым членом его свиты и определением ему наставника [31]. Это же было характерно и для Древней Руси. Из летописей следует, что отроки не просто входят в дружину, но обычно составляют ближайшую свиту того или иного князя, принадлежат ему, связаны именно с ним: “отроци Свъньлъжи”. Ольга “повель отрокомъ своим”: “оустрЬте и дЬтьскыи его” (Василька Теребовльского): “отрокы Борисовы многы” [32]. Отроков обычно называют в небольшом числе. Так, воевода Янь имел при себе 12 отроков, при Данииле Галицком их было 18 [33]. Упоминаний о воинах-наставниках в летописях мы не встречаем, но былины дают нам представление о таковых. Так, наставником Ильи Муромца, а также (реже) и Алеши Поповича выступает Святогор. Илья, Добрыня и Алеша Попович после освоения ими богатырского ремесла являются наставниками своих “паробков” [34]. Под руководством наставников отроки учились военному делу. “Молодой воин,— указывает И. П. Крипякевич в специальном исследовании войска княжеского периода — должен был познать всякие роды оружия, различные способы борьбы и рыцарских упражнений, должен был научиться бросать копье, стреляя из лука, владеть мечом и саблей, рубить топором, ездить верхом на копе, ходить на охоту, грести веслами, бороться врукопашную” [35]. В былинах имеются примеры обучения воинскому делу младших богатырей старшими: “Выучил Святогор Илью всем похваткам, Поездкам богатырским” [36]. Такое обучение можно видеть и в передаче силы Святогором Илье и Алеше Поповичу [37]. Пример воинской учебы имеется и в летописи: “...обнажившему мьчь свои играя (имеется в виду фехтование.— В. Б.) на слоугоу королеви, иному похвативши щит играючи неверным Молибоговидьчьмь” [38]. Обучались юноши также дружинным традициям и нормам морали воинов-рыцарей. Из “Поучения” Владимира Мономаха видно, что отроки пребывали под присмотром князя как ученики, учась этическим нормам дружинного поведения. “Не дайте пакости дъяти отрокомъ. ни своимъ, ни чюжимъ” [39]— поучает Мономах своих сыновей и других князей. Былинные калики, исцеляющие Илью Муромца, также наставляют его: “Ты постой-ка за веру христианскую, Бейся-ратися с силою неверною” [40]; “А когда поедешь Илеюшка, да во чисто поле, Не наезжая ты, Илеюшка, на храмы да на монастыри” [41]. Среди отроков летописцы называют часто “меньшихъ дътскых”, “маль дстескъ”, “мал отрок” [42]. Такие младшие отроки иногда именуются “чадью” [43], т. с. челядью, поскольку они обычно исполняли обязанности слуг. Младшие отроки прислуживали за столом, когда пировали князь и старшие дружинники, подавая им еду и питье. Например, Ольга “повеле отрокомъ своим служити передъ ними” (древлянами.- В. Б.) [44]. Радзивилловская летопись, рассказывая об убийстве князя Бориса Святополком Окаянным, прямо называет отрока, бывшего при нем, слугой: “...и слугу его, падша на немъ... бь бо отрок сей родомъ угрин” [45]. Такой отрок-слуга был в спальне при Андрее Боголюбском в момент его убийства [46]. Младших отроков использовали как посыльных, а также для присмотра за лошадьми в походах. Так, например, Ипатьевская летопись указывает, что во время одной из битв 1232 г. при галицких князьях какое-то время не было воинов, а лишь отроки, которые держали коней: “Данилови же приьхавши к ним и поноужаюшоу ихь и никого не вьдь в них воиника, но отрокы держаща конь” [47]. О службе таких младших отроков рассказывают и былины: “Прибегает к нему (Добрыне. - В. Б.) паробок любимый, Он берет коня да и богатырскаго, Добра коня да ён рассёдлывать, Да стал паробок добра коня кормить-поить” [48]. Отроки известны и в качестве служителей при должностных лицах князя, его “мужах”—посадниках, вирниках, мостниках, городниках [49]. Выполнение младшими отроками, выходцами из знатных семей, обязанностей слуг указывает на их приниженное положение, что характерно для второй, порубежной или лиминальной фазы инициации. В. Тэрнер отмечает. что поскольку иницианты во время лиминальной фазы “умирают” в своем старом качестве, а нового еще не приобретают, они в это время пребывают “в промежутке между положениями, предписанными и распределенными законом, обычаем, условностями и церемониалом”, представляя собой “ни то ни се” [50]. И не случайно младшие отроки часто называются кощеями, что означало “пленники”, “рабы” [51]: “...пусти (Мстислав.— В. Б.) в наворопъ седельники своь п кошЬЬ”; “И быс вьсть Половцем от кощья от Гаврилкова” [52]; “...и бяше с нимъ (Андреем Боголюбеким - В. Б.) одинъ кощьи мал” [53]. Во время лиминальной фазы иницианта всегда держат в состоянии шуток и насмешек, подчеркивая этим его обособленность от социального мира и его ритуальную смерть и таким образом поступая с ним противоположно общепринятому в мире людей [54]. К таким насмешкам принадлежит и называние инициантов-отроков кощеями. По-видимому, были и другие формы ритуальных насмешек, информации о которых мы пока не имеем. После завершения обучения воинскому делу и дружинным традициям отроки проходили экзамен: испытывались их навыки владения оружием, знание поенной науки, а также кодекса поведения и морали воина-дружинника. Об этом мы можем судить по материалам былин, в которых богатыри, проходящие инициацию, испытываются на главные качества, необходимые в дальнейшей жизни,—- наличие богатырской силы способность ею разумно распорядиться. защищая родную землю от врагов, а также умение владеть оружием [55]. Так, Илье Муромцу задается вопрос: “Ты ведь слышишь в себе теперь каку силу?”; “Ты ведь много ли собе теперь имешь всё силушки, Ай ты слышишь по своим-то могучим илецям?” [56]. На это испытуемый дает ответ, свидетельствующий о его пригодности к богатырскому воинскому делу: “Ишше силы-то во мне тепере порядоснё. Ишше мог я бы ехать да во цисто поле; А тише мог бы смотреть на люден добрые; А ишше мог бы я стоять за веру праваславную, А за те же за церкви да за Божьи нонь, А за те за поцёстные монастыри, А за тех я за вдов благоверныех, А за ту сироту я да маломожонну” [57]. Или ответ Ильи в произведениях белорусского героического эпоса: “Госпадзi, есл бы гасподзь утвярдзiу стоуб у неба i землю, то б я мох маць сыру землю пувярнуць уверх нагамi” [58]. В украинской сказке Илья также отвечает: “Вiдчуваю велику силу в собi”. “Вiдчуваю. що коли б у сиру землю вставить кiльце, то я взяв би за те кiльце i всю землю перекинув би” [59]. У древних германцев к физическим испытаниям молодых воинов во время их инициаций принадлежали особые пляски между мечей и копий: “Голые молодые люди—это исключительно их потеха—между мечей и угрожающих фрамеи (копий.— В. Б.) занимаются пляскою” [60]. Как отмечают исследователи, есть основания считать, что подобные танцы с мечами в прошлом входили в состав посвящений в воины-дружинники и у других европейских народов, в том числе у древних русичей [61]. Но главным испытанием будущих дружинников было их участие в битвах и военных походах уже в качестве воинов. Об этом говорится в летописях, которые сообщают нам об “оружных”, т. е. вооруженных отроках, участвующих в военных действиях. Так. Даниил Галицкий во время похода на ятвягов “ъха въ маль отрикь оружныхъ” [62]; княгиня Ольга “повелъ отрокомъ сьчи я” (древлян.— Н. Б.), а воевода Янь “повелъ взяти оружия отрокомъ”: или еще: “пристрой же Ратиборь отр