«Народовластие попирать бесконечно нельзя» Памяти историка Анатолия Филипповича Смирнова (1925-2009) - пост # 329280

 

Сообщение от: 2013-12-11 13:00:00

«Народовластие попирать бесконечно нельзя» Памяти историка Анатолия Филипповича Смирнова (1925-2009) «Анатолий Филиппович Смирнов был человеком своей эпохи. Но вместе с тем — и это одна из главных особенностей его личности и его вклада в науку — он принадлежал к тем русским людям и учёным, в чьих переживаниях и исканиях непосредственно воплотилась преемственность отечественной духовной культуры, — писала Н.А. Нарочницкая в “Слове об ушедшем друге…” — <…> Он не искал лёгких и “успешных” тем… он успешно осваивал всё новые и новые сферы: от классической истории и русской философии к славяноведению, истории освободительного движения XIX века, к истории русской правовой мысли и истории становления демократических институтов в России… и через всё и неизменно — дума о русском мужике, о русском мире, о совести, о Боге». Учёный оставил обширное научное наследие, и вместе с тем профессор Смирнов не был лишь «кабинетным учёным», но стремился именно в живом общении, в разговоре, в своих лекционных курсах передать свои знания, поделиться мыслями, опытом, поспорить, научить… Многие годы Анатолий Филиппович жил и преподавал в Белоруссии, затем в Москве, работал научным сотрудником в Академии наук, преподавал и руководил кафедрами, читал историю Отечества в Первом медицинском институте, Литературном институте, Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова, наконец, в Сретенской духовной семинарии. Кстати, будучи отличником, уже с 14 лет он обучал школьников русской истории; немногие, верно, могут гордиться таким солидным (70 лет!) просветительским стажем. Думается, люди, с юности обнаруживающие интерес к поступи времён, влекущиеся к знанию, и составляют ценнейший духовный пласт народа. «Россия для меня — всё! Это не значит, что я не вижу пьяниц, воров, расхитителей, тунеядцев — вижу, — отмечал профессор Смирнов в одном из интервью. — Но что-то есть сильнее меня самого. Я влюблён в нашу историю. Я великолепно знаю, чем жертвовали наши деды и прадеды ради величия Отечества. Поэтому я верю в будущее России, её народа и думаю, что мы всё-таки осилим наши “болячки”, — если будем помнить о Боге. Россия не возродится без Православия, потому что русский народ без веры в Бога, в Христа — без истинной веры, а не показушной — духом слаб». Душа Анатолия Филипповича буквально вибрировала на нерве русского бытия. Выходец из глубин народных, он хорошо знал и беды, и победы простого человека, с ним и прошел одним путём свой век, он весь был напитан русским духом, и, кажется, ближе многих своих современников подошел к пониманию русской идеи… Из рассказа Е.А. Бондаревой об отце: «Он часто вспоминал 100-летнюю годовщину гибели А.С. Пушкина. Это был 1937 год, еще до ареста его отца, моего дедушки. Тогда по всей стране проходили Пушкинские дни… проходило соревнование, кто выучит весь текст романа “Евгений Онегин”. Папа знал роман наизусть, помнил до своего последнего дня, мог с любого места цитировать. <…> И любовь к чтению, к классической словесности папа сохранил на всю жизнь; иногда даже было ощущение, что он скорее живет в XIX столетии, нежели в XX. Он блестяще знал общественную мысль XIX века во всех ее проявлениях: и консервативную, и социал-демократическую, и леволиберальную, и народническую, дискуссии между славянофилами и западниками, которые, начавшись тогда, не утихают до сих пор. <…> Задача историков сегодня заключается в том, чтобы подрастающее поколение увидело отечественную историю во всей ее красоте, полноте, образности и величии. Для моего отца более важной и прекрасной задачи, чем прочертить эту историческую вертикаль, просто не было». Мне не пришлось, увы, слушать лекций профессора А.Ф. Смирнова. Равно можно сожалеть и о том, что не слышали мы, скажем, Соловьева, Ключевского или даже Карамзина, не видели Забелина или графа Уварова… Конечно, книги не могут полностью заменить живого общения — меткого слова, взгляда, интонации, замечания, жеста… И всё же они дают возможность соприкоснуться именно с духовной составляющей личности. Книга даёт нам возможность бессрочного диалога с лучшими представителями культуры, как ныне здравствующими, так и ушедшими. Книга, её язык — это мостик из прошлого в настоящее, в будущее. Именно такой книгой видится одна из последних работ А. Ф. Смирнова — фундаментальное исследование «Государственная Дума Российской империи 1906-1917. Историко-правовой очерк» (М., 1998), написанное на основе изучения стенографических отчетов заседаний Думы, архивных материалов, статей, переписки, мемуаров таких политических деятелей той эпохи, как П.А. Столыпин, С.Е. Крыжановский, А.П. Извольский, С.Ю. Витте, П.Н. Милюков, В.А. Маклаков, А.Ф. Керенский, М.В. Родзянко и др. Это, несомненно, один из крупнейших трудов по истории России начала ХХ в. На страницах книги разворачивается не только весь пёстрый веер политических партий в России на рубеже веков, столкновение мировоззрений, но вскрывается и подоплёка так называемой борьбы (а по сути, создание хаоса в умах) за «лучшее будущее» тех, кто, мудрствуя лукаво и либерально, никогда и нигде не обустроили «тихого и безмолвного жи¬тия» (1 Тим. 2, 2), но лишь потрясали государства, не умея создать ничего прочного. В одной из своих статей («За Февралём идёт Октябрь»/ Российская газета. Март, 2007) А. Ф. Смирнов, приводя мнение ген. М.В. Алексеева об императоре Николае II, сделал важное замечание: «В духовном надломе обвиняли августейших супругов, но беда России была в том, что убийственная характеристика, данная Алексеевым царю, распространялась на всю правящую элиту. Именно на ней — на думских крикунах, разнеженных интеллигентах, жирующей аристократии лежит вина за развал страны, за то, что власть выпала из рук и “лежала на дороге” — это стало результатом Февраля. Большевики только воспользовались ситуацией в своих интересах». Для русской политической мысли положение это не было новым, однако, в СССР расхожим объяснением причин сокрушения Российской империи и последовавшей Октябрьской революцией стало почти заклинание: «низы не хотели, а верхи не могли…». Но такую ситуацию надо было создать, Ленин в 1913 году писал, что для «революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить, как прежде. Для нее требуетсяеще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде» (выделено мной. — Н. М.). По крайней мере, более полувека (после 1861 г.) враги России трудились над устроением катастрофы; образно эти годы с их непременным бичеванием самодержавия и царской власти (т.е. основ русской государственности) обрисовал, например, свидетель «страшных лет России» архиепископ Серафим (Соболев): «Помазание делало царей, благо¬даря их самодержавной власти, могущественным оплотом для борьбы со злом. <...> Да, русская либеральная интеллигенция не хотела видеть этой силы в наших царях Помазанниках Божиих. Но дьявол видел и чувствовал эту силу и потому со всем своим адом, при содействии противоцерковного русского общества, с неистовством восстал на нее. В течение многих лет сатанинским кровавым террором он изгонял ее с Русской земли; и, наконец, руками “пред¬ставителей народа” — членов Государственной Думы и других врагов России — погубил носителя сей Божественной силы — Русского Царя, а вместе с ним — Русское государство» («Русская идеология»). И как эта ситуация, теперь почти столетней давности, типологически напоминает «брожение умов времён перестройки» с проповедью призрачных идеалов западной демократии, не известных русскому умоначертанию, с перестроечным стремительным и «бездумным» разрушением идеологии (отнюдь не коммунистической, а именно русской) и сокрушением идеократического государства, централизованной власти, приведших, в конечном итоге, к развалу страны. Размышляя над этими и подобными историческими параллелями, ещё и ещё раз убеждаешься в том, насколько изучение и знание собственного прошлого охранительно для народа, как важно для построения прочного будущего учитывать уроки собственной истории. Этому, как раз, и научают труды профессора Смирнова. Оценивая предреволюционный закат Империи, учёный, в частности, писал: «Давно было отмечено, что нет принципиальной разницы между героями двух переворотов — “февралистами” и “октябристами”. И те и другие доктринёры, рационалисты, атеисты и к тому же в подавляющей массе своей западники. Элита в этом плане резко противостояла народу, трудовому люду. Исследователи… согласны в том, что в предреволюционной России были и “традиционное общество” со своими ценностями, структурами, пониманием смысла и цели бытия (православие, артельность, соборность), и европеизированное “гражданское общество”, “публика”, “господа”, “образованное меньшинство”, “интеллигенция”, “элита”, рвавшиеся к власти, ограничению, а то и к “свержению” самодержавия, выстраивая свою рать под знамёна “правового государства”, “конституционных свобод”…» Работая с архивными материалами, учёный видел главную причину неудач многих реформ в России в значительной удалённости простого народа от «управления даже своей жизнью», именно бюрократическое средостение стало непреодолимым барьером на пути единения царя с народом. Сложный вопрос «народовластия» по-разному решался представителями консервативного и либерального крыла. Первые (хотя и не все) видели в этом угрозу дворянско-помещичьей власти, самодержавию, вторые вроде бы и приветствовали его, но всякий раз стремились установить «контроль» над народными институтами. Вместе с тем, надо признать, что генетическая память народа (вече, съезды князей, земские соборы, казачий круг), очевидно, требовала справедливогорешения вопроса. Но, к примеру, возобновленные Александром II земства (только как институты местного всесословного самоуправления), хоть и просуществовали почти полвека в России, увы, хромали на обе ноги. Положение земских учреждений в системе государственного устройства было весьма ограниченным. Современники называли земство «зданием без фундамента и крыши» (отсутствие низшей на уровне волости единицы и центрального общеземского представительства). Стремление разрешить, в частности, это противоречие политическим путем привело к конституционным требованиям либералов (в конце XIX – начале XX вв.), которые, однако, имели весьма относительную связь с русским простонародьем. После реформ 1905-1907 гг. в России установился новый порядок вещей, фактически монархия становилась конституционной. «Государственная дума, — замечал А.Ф. Смирнов, — как законодательный орган народного представительства возникла в чрезвычайной обстановке, созданной неудачно сложившейся русско-японской войной и революцией. Дума возникла вопреки намерениям императора и не отвечала его мнениям о народном представительстве. Николай предпочёл бы иметь дело с “государевой думой” как законосовещательным органом, в котором он мог бы услышать от “лучших людей”, представителей всех земель и сословий, глас народный, узнать о нуждах своих подданных, преодолеть бюрократическое средостение, нарушавшее единство царя и подданных — этот ключевой пункт народной монархии — и тем самым обеспечить общенародное благо». Увы, чаяниям этим не суждено было осуществиться. А.Ф. Смирнов считал «фатальной исторической драмой неспособность найти форму вовлечения в процесс поступательного государственного развития собственно русскихлюдей» (курсив мой. — Н. М.). В частности, он замечал: «Столыпин внес в Думу закон об учреждении Волостного земства, который имел огромное значение для постепенного вовлечения крестьян в управление государством. Цель была великая — органически включить в государственный аппарат крестьянское самоуправление: власть мира, ведь до сих пор власть пользовалась этим только для сбора налогов. Однако этот закон застрял в Думе и Гос. Совете — депутаты и сенаторы опасались, что крестьяне, получив власть в волости, немедленно введут прогрессивный налог на землевладельцев, реализуя мужицкую мечту о всеобщем “поравнении”. Господа боялись “черного передела”». Пропасть между простым народом и властью, оторванность «верхов» от «низов», неспособность правящего класса понять и воспринять не только социальные чаяния народа (в частности, так и нерешённый земельный вопрос, чем так удачно воспользовались большевики, бросив лозунг-приманку «земля — крестьянам»), но и его духовные запросы (наличие церковной бюрократии), в конечном итоге привели к смертельному поражению всего организма Империи. Любопытно, кстати, как поясняет причины этой пропасти, этой «порчи государственной махины» «самый русский историк» И.Е. Забелин. Так, он небезосновательно полагал, что «государственные ошибки являлись потому, что в составе правящих и управляющих людей было много иноземцев, инородцев и иноверцев, для которых русское государство представлялось простою служебною, кормовою статьёю вольнонаёмного труда. Русское чувство государственности, каким отличались люди XV-XVII вв. … совсем не просыпалось в сердцах инородцев и иноверцев, да и не могло в них существовать. Они исполняли долг службы, но не долг национального чувства. <…> Громадное влияние идей космополитических, т. е. в сущности, эгоистических, ибо для кого родина — весь свет, тот думает только о себе. Где всё, там ничего» («Дневники. Записные книжки»). Этому мнению учёного вторит, например, и автор «Народной монархии» И.Л. Солоневич, в частности, писавший: «… русский народ… имеет совершенно определённые, е м у о д н о м у свойственные идеалы, цели и методы. Но так как этот народ не имеет… образованного класса, правящего класса, ведущего класса, который отражал бы не воздушные замки марксизма и не растреллиевские дворцы дворянства, а реальные устремления русских и з б, то русский народ не имеет адекватного ему национального, культурного и политического оформления, потерянного в 18-м веке». А, например Л.А. Тихомиров в записке о Государственной Думе 1905 г. отмечал следующее: «В уставе Государственной Думы усвоена… именно система выборов почти всецело на основах общегражданских. <…> Национальная идея при этом столь же отсутствует, как и социальная. Между тем единение царя и народа, которым созидалась Россия, имело место именно в среде русского народа, а не среди поляков, евреев, армян и т. д. Конечно, все подданные могут вносить свою лепту в сокровищницу царского законосовещания, но при безсословности выборов требуется некоторая пропорциональность, которая, по крайней мере, не допускала бы заглушения русских голосов инородческими или даже анти-русскими. Можно было бы предположить, что численное большинство русского народа само собою даст ему преобладание в Думе, но это возможно было бы только при всенародном и прямом голосовании. Устав же Думы вводит двойную подачу голосов и очень высокий имущественный ценз, которым от выборов отстраняются огромные массы русского народа и повсюду даются преимущества не русским элементам, вообще более богатым».