В ГОСТЯХ У БАБУШКИ УЛЬЯНЫ Автобус катил лесною дорогой, спускался в лощины, поднимался, по косого - пост # 299702

 

Сообщение от: 2018-09-20 17:00:00

В ГОСТЯХ У БАБУШКИ УЛЬЯНЫ Автобус катил лесною дорогой, спускался в лощины, поднимался, по косогорам. Тракт петлял меж старых елей, мелькнул среди них древний погост с покосившимися крестами, часовенка, деревянная церковь... А через десяток километров - деревня, где еще стояли большие хоромины в два жилья - летнее и зимнее, - изукрашенные всяким плотницким искусством. И тут же пустыри, поросшие ольшаником огороды. В автобусе рядом со мной сидела женщина в овчинном полушубке, платок повязан низко, почти на самые глаза. Спросила, по-местному цокая: - Поцитай, в наши края впервой приехал? Путь-то куда держишь? - В Гринево. - К Ульянушке, знать, гостюшка жалует? - Почему так решили, что к ней именно? - удивился я. А к кому же еще? Одна она на все Гринево осталась. Там, цто и здесь, вишь? Окна позабиваны... ...Невольно вспомнилось, как увидел впервые глиняные игрушки доброты необык­новенной, сделанные замечательной мастерицей Ульяной Бабкиной. Как решался напи­сать ей, как завязалась наша дружба. Из писем узнал: живет Ульяна Ивановна одна, лет ей много, девятый десяток идет. Грамоте сама не обучена, а на письма отвечают под диктовку девочки из соседнего села. Так писала она о своем нехитром житье да каждый раз приглашала к себе в гости: «Приезжай, дам тебе траву косить да грибы носить, и хорошо будет». Но нас, речников, летом отпусками не жалуют - навигация в полном разгаре. Так и я, сидя за своим диспетчерским столом и лишь на мгновение забывшись, переносился мыслями в маленькую северную деревню. А ко мне приходила новая весточка от Ульяны Ивановны: «Людей мимо много ходит, да все не те. Что это ты в гости не приезжаешь?» Но вот однажды, когда на дворе стоял февраль, получил я письмо с такими строками: «Все лето ждала в гости, не знаю, дождусь ли...» Чуть не в тот же день собрал я необходимые вещи и отправился в путь. ...Женщина оказалась разговорчивой. - С Ульянушкой, дружоцек, прежде-от мы соседями были. Помню, как вызнали про нее, в газетах пропецатали,- много люду всякого наезжать стало. Мы с бабами и в разум не возьмем, цто издят люди за бобками'? И все-то у Ульянушки норовят остановиться. Столько насбирается - в домушке места для ноцёвки нет. К себе приглашала, идите, де, ноцюйте. Улыбаются: «В тесноте - не в обиде». Я им шумлю: «Уж не медами ли вас там бабка потцивает?..» За разговором проглядел я тот миг, когда поднялись у горизонта колокольня и главы каргопольских церквей - слева, и еще левей, и еще!.. Зимний лес, серенькое небо, и на нем взметнулись ввысь тугие купола. И столько их! Казалось, откроется город большой и шумный. Но Каргополь был тих и мал. Онеге, реке, даже под снегом тесно лежать среди его деревянных, одноэтажных домов и запустевших лабазов из камня. Оставшийся в стороне от железной дороги, город, некогда споривший красотой с десятком самых славных городов России, теперь вроде бы ссохся от старости. Скрипел под ногами снег на деревянных тротуарах, я шел к бывшей торговой площади, здесь и отыскал краеведческий музей. Поначалу в залах его показалось неуютно, холодно. В свете тусклых лампочек тяжело мерцали в углу пузатые самовары. На ветках сухого дерева притаилось чучело горностая. Холодным блеском стеклянных глаз смотрели бурый медведь, волк, лисица... Были здесь расписные деревянные ковши и братины, медные ендовы. Горбились большие расписные прялки, узорчатые вальки. Выблеснуло из шкафа шитье - золотое, жемчуговое. На подвесах чинно идут друг за другом разноцветные многокрылые птицы, на полотенцах двуглавые кони скачут, барсы настороженно вышагивают. А что не оплечье, то словно заставка из древней рукописи... Нашел витрину с игрушками. Среди других Ульянины выделялись своей немуд­реной простотой. Рядом со стройными по росписи и лепке работами покойного И. Дружинина, ее коньки да барыни с первого взгляда показались слишком неказистыми, даже грубоватыми, неуклюжими. Но присмотревшись внимательно, я увидел, что производят они впечатление почти детской непосредственности. Сделанные без каких-либо усилий, словно шутя, - чуть больше, чем надо бы, голова у человека, и небрежно, криво легли полоски на его поддевке, а все вместе - образ. Обобщение доведено до предела, и без нажима, без прописи. Именно Ульянины игрушки были здесь самые добрые! Гостиница в Каргополе неприглядная, и даже сейчас, зимой, места в ней не нашлось. Администратор посоветовала. - Через три дома фатера большая, на ночевку пустят... Хозяйкой «фатеры» оказалась известная в Каргополе ткачиха тетя Поля Семянникова, большая, широколицая, с добрыми глазами. Средь комнаты расставлены были кросна, сундук с разноцветными клубками тряпок, нарезанных узкими полосками - ляпаками. Тетя Поля первый год как пошла на пенсию и все свободное от хозяйства время резала ляпаки, ладила основу и ткала. Показывая свое рукоделие, объяснила: «Плохие нонь хозяйки, чуть что не модно, не ново, норовят выбросить, А из этих тряпок вон какие дорожки можно сделать...» Раскатила дорожки по полу. Одна - словно багровый закат - легла на речную гладь Онеги-реки, другая - ковер из темной зелени и полевых цветов... - Садись-ко на стул поудобней. Не хочешь на венском, сядь на деревенском. Не стесняйся, пей чаек да кушай алашки тетушки Палашки. Я пил чай, а тетя Поля уселась за кросна и ткала. Руки ее быстро отыскивали нужную тряпочку, вдевали в челнок, который тут же пролетал между нитками. Прихлопнув раздругой бердом, смотрела, хорошо ли соседствуют цвета друг с другом, нажимала на подножку и продолжала ткать. - Ульяну я давно помню, прежде на площади, у соборной колокольни базар у нас был. Игрушек в забеньке принесет она, раскинет пестрядинный фартучек, наставит на него утушек, коньков, коровок. Редко какой младенец с базара без игрушки уходил. Недороги они были, а главное - детишкам по душе. Иное подойдут к Ульяниным игрушкам мальчишки, а одну утушку свистнут, в другую, а глазами хитро на хозяйку косят. Она лишь отвернется, те свистульку в рукав и как ни в чем не бывало. Она им пальцем погрозит да улыбнется: «Ой знаю, вам утушка моя люба, дак возь­мите! Только спросясь». А уж когда в деревню с ярманки прежде возвращались, ребятишки перво-наперво спрашивают, привезли ли утушку. А уж с нею на улицу. Свистят на разные лады, словно весной птахи, друг перед другом выхваляются, чья бобка краше. Тогда еще моя подруга в Гриневе жила. Мальчишка ейный за Ульяной-то Ивановной по пятам ходил. Бывало, она с базара в кузовочке пряников да сахарку, да чайку принесет, самовар разведет, и глядишь, в окошко стук-стук: «Где Юрка? Пусть идет ко мне чай кушать!» Так другого, третьего позовет да всех угощает. А как стала она знаменитой, что писем да посылок ей шло, ох!.. А если еще где статейку пропечатают, то сразу мешок целый писем. Вот все с нашей почты и решили поздравить Бабкину с Новым годом да поблагодарить, как через нее план выполнили... На следующий день тетя Поля разбудила меня рано поутру: - Хотел до Гринева добраться пораньше, так довольно спать. Послушай-ко, идти тебе так; из города до Стратилатова погоста добредешь, тут и развилка. Слева Питерский тракт, справа Пудожский, по нему и иди. А завидишь попутную машину, руку подними, мужики живо подвезут. Неяркое зимнее солнце еще дремало за ближним лесом, когда я наконец добрался до Ульяниных мест. На лесной распадине, средь поля стояла деревенька, в которой от прежних времен осталось всего с полдюжины построек. На взгорке средь елей и берез маленький дом, покосившийся, обставленный тесинами и жердочками. Дверь на стук долго никто не открывал, оттого пришлось пробираться по сугробам к окну. За тонкой наледью на стекле видно было, как свет керосиновой лампы колыхнулся и вплотную подвинулся к оконцу: на меня смотрело закутанное в платок маленькое старушечье лицо, все сморщенное, перепаханное глубокими морщинами. Старушка что-то сказала, слов нельзя было разобрать, и пошла отложить запор. Брякнула железина, со скрипом отворилась низкая дверь. Маленькая, согнувшаяся, светлые глаза ее утонули в отечинах. Я назвался. Она всплеснула руками - уж очень легкими они оказались. - Вот и приехал, о-ох! Замерз ужо, проходи-ко давай!.. В доме было тепло и хлебно. В печи потрескивали дрова, что-то булькало и пыхтело в чугунках. Свет керосиновой лампы тихо разливался по небольшой избе с белеными стенами, низким потолком. В красном углу стол с лавками, чуть поодаль кровать, маленький сундучок, вот почти и вся нехитрая мебель. Не успел я раздеться, а на столе уже шумел самовар, стояли тарелки с деревенским угощением. Усадила меня Ульяна Ивановна в красный угол, налила чаю погуще. - А картохи хошь, дак я насыплю. И снова к печи, и уже трясет из чугунка дымящуюся картошку. - Вот какая картошка славная. - Соль да масло подвигает: - Ешь давай, здесь никто не бродил. А сама за стол долго еще не садилась, у печи хлопотала да говорила про себя: Приехал, не сказался. Я-то муки напасла, думала, гостю пирогов напекчи. Не часто соколики-то залетают. ...Напекла! Вот тебе раз!.. Зимой заезжим людям случается быть у Ульяны Ивановны редко, оттого и при­выкла говорить с котами да сама с собой - что подумает, то вслух и скажет. Так и сейчас разговор со мной то и дело перебивала своим. А минутами словно совсем про меня забывала. Наладила крошанки для котов. - Сейчас я положу вам. Где ваша посуда? Будете кушать да меня слушать. Рыбий дух хоть будет. Почуяв запах рыбы, коты мигом соскочили с лежанки и с громким мяуканьем, подняв хвосты трубой, заходили круг Ульяны. - Думаете, вам рыбу отдам? Пока это нате, кушайте. Вы скушаете живо! А рыбу после, - и обратилась ко мне: - Они рады духу-то, вишь! За окнами маленького дома уже разгорался день. - Оконца нать открыть, а то темно, как в темниче. Солнышко выкатилось... Солнышко ходит по белу свету. Сейчас только разгоряется. Солнышко пекет весело! Пусть оно греет. Тепло будет, живо растает. Летом-то лучше... И спохватилась: - Куричам нать жита принесть. Поставила тарелку с зерном под печку, где сидели куры. - Печку натопила, кашки наварила, петушка накормила... Нате-ко, ешьте!.. Не клюют, вот тебе раз! Клевать, Петя, не станешь - дак помрешь. А мне что без тебя? Веселей с петухом-то, а голосина такая, дак!.. - и уже мне поясняет: - Петушок поет - спокою не дает... Все налажено. Налила и себе чаю. Помолилась на образки, за стол села. Ела без спеха и все приглядывалась ко мне: какой я вблизи-то, не по письмам. - Пей-ко чаю еще. Не хошь? Да отдохни после еды. Повались-ко на постелю. Не хошь?.. Тогда делай-ка свое дело, чего тебе нать. Напился, наелся, по-царски оделся... Я пошел до ближнего села, а Ульяна, устав от хлопот, пристроилась отдохнуть у печи на лежанке. Бросила под голову подушечку, свернулась калачиком и, пригревшись, задремала. Коты Барчик, Брянчик, Кот Котофеич да Васька у нее в ногах улеглись, урчат довольно. Не долог зимний день на севере. Солнце лишь выкатилось, да уж и к закату склоняется. И снова темно. Ульяна Ивановна засветила лампу, углей нагребла да самовар поставила. Только за вечерним чаем разговорилась она. - Прежде в Гриневе было шестьдесят дворов, деревня большая, из края в край всей не увидишь. Людей много, весело. Поля хорошие, хлебородные. А у других чего поля: камень на камне, а кругом болотина. Батюшко без дела не сиживал. Пашня была - пахал, крынки, горшки, цветошники делал и бобки тоже. У него да и научилася. А сестрицы Марья, Паладья, Катерина да Ольгушка тоже бобки ладили. За кругом-от день целый намаешься, все в глазах так и плывет. А за игрушки примешься, тут душой и отпрянешь. А зимой еще белкой промышляли. Все делали, у каждого свое рукоделие было: кто шьет, кто ткет. Без дела нельзя сидеть. Нонь ничего не нать... Об эти-то месяцы главное - до первого сбору дожить, а там как под гору время пойдет. Ярманка открывается - первый сбор называется: и мы везем кринки да горшки. Ой, наедет сколько народу-то, натащут корзин, бочков, коробов... Коней наставят у колокольни, торговать начнут, дак!.. А после каждое воскресенье ездили в город, лошадка-то своя. ...Девки замуж пошли, а я еще малая была. Да и мама помёрла. На две души полоска да скотина - все на мне. А батюшко глину мял. А потом и он помер... Горева­ла, словно травинка в лугу покошенном, хозяйство под откос пошло, весной хлеба не было, колосья ходила в поле собирать... Помолчала, подперши голову рукой, задумалась. - Есть захочешь, и игрушки делать научишься. Худо-хорошо, а все прожито. Я ведь правду говорю. Сколько жито - все не жито, все мое. А годов, хошь сколь говори, назад не воротить... Ах, да давай игрушки-то стряпать!.. Встрепенулась, словно от тяжкого сна воспрянула. Убрала чашки да блюдца, ставни заложила, жердинкой подперла, оконца занавесила. Проверила лампу керосиновую: стекло протерла, фитиль увернула. Огонь светлый, лампа налажена. Стукнула крышкой в подполье, достала глину. Руки у Ульяны мослатые, суставы до того вспухли, что пальцам сомкнуться трудно. Но каждое их движение осмысленно. Кусок глины все время вращается у нее в руках, мгновенно меняется что-то в его массе, сдвигается, уравновешивается. И вот уже видно: округлился торс барыни, вытягивается под пальцами юбка. Ульяна ее расправляет на веретешке и лепит голову на крепкой, короткой шее, почти сросшейся с затылком, приживляет сильные, крепкие руки калачиком и вкладывает в них гармонику. А другой барыне, двойняшке, блюдо. На гармонике клепачком меха наметила, на блюдо горкой уложила пироги. На голову - кокошник, точь-в-точь как в жизни, с поднизью и очельем. Колбаску махонькую скатила - и уж нос готов, веретешко» ткнула еще, еще - вот глаза и рот у барыни. Взглянул на барыню, и она словно улыбнулась мне. А потом Ульяна скатала колбаску толстую, с одного конца клепачком, словно ножиком надрезала да вроде бы ноги выправила. Но никак я не мог поначалу угадать, кто выйдет. А уж ноги широко расставились. Стопы им прогнула, чтоб встала игрушка с фасоном: на носке да пяточке. Пальцами Ульяна прошла по голове, по туловищу, и тут только ясно стало: ладит мастерица медведку. Голова большая на толстой шее. А как вытянула морду да уши, так и все сомнения пропали. Опять веретешком тык да тык, чтобы медведка глазами смотрел, ушами слышал, а ртом ревел да пел песни. Лапы толстые приделала, в них блюдо с кренделями вложила, а другому медведке - тальянку, третьему - рюмку с пирогом. А все вместе они - как на гулянье снарядились. Мужику Ульяна голову выхорашивает, приговаривая: - Мужика нать славного сделать, чтоб девки да бабы любили: телом крепкого, нравом удалого, характером веселого... Грудь ему сделаю пошире да повыше, шею покрепче, лицо круглое. Носик небольшой, глазки, что угольки... Подбородок вытянула и бородку круглую сделала ему. А рядом парень безбородый. Лицо у него голое, даже смешно немного: словно цыпленок неоперившийся. Руки калачиком, прикреплены складно, а в них гармонь-тальянка, и сидит удалый гармонист на табурете. Растянул меха, шире рта улыбка. В избе не так уж жарко, а лицо у Ульяны в испарине. Видно, устала она, тяжело пальцам мять глину. Но и перебивать себя ей не хочется. И на столешнице выстраиваются новые бобки. У оленя голову украсила Ульяна ветвистыми рогами, его женке - перевязочкой разубрала. У коровы голова особенная: губы толстые, чтобы траву щипала, рот приоткрытый, чтобы весело мычала, реветь хочет - дак пусть ревит. Рога, что два полумесяца, и вымя полнехонько. - Детишкам на радость, - объяснила хозяйка. - А коровка - что? - деток любит, пейте-то, раз хотите молочка. И шею тебе сильную сделаю, потолще, не то что у лошади: у той шею надо с боков примять, морду вытянуть, уши заострить, гриву взлохматить... А корова пусть так - тупорыленькая... Наблюдал я, как лепит Ульяна игрушки, не раз. Делает она и композиции из двух-трех фигур, связанных между собой несложным действием: медведь задирает корову, парень с девкой водят кадриль, бражники в лодке и на санках, тетеревиная охота, борьба охотника с медведем... Фигурки всегда поставлены фронтально, небольшого размера, от семи до четырнадцати сантиметров в длину, коренастые и приземистые. Их формы упрощены, все лишнее отброшено в пользу большей выразительности. Я думаю, оттого игрушки эти так наивно сказочны, что рождаются всегда под песню, сказку или прибаутку, порой только что выдуманную. Они для Ульяны и воспоминание, и жизнь сиюминутная, и поэтому для зрителя - не иллюстрация, а нечто гораздо большее: переживание, мысль. Слепила птичку. Не ладно сделалось, не засвистала. - Что не поешь? Надоть дирки прокопать. Помочила березовую лучину, ею


Документ: В ГОСТЯХ У БАБУШКИ УЛЬЯНЫ .docx