✅ Иван-царевич и якута Жил-был царь — вольный человек, и были у него три доцери да сын, Иван-цар - пост # 279029

 

Сообщение от: 2023-11-02 17:00:01

✅ Иван-царевич и якута Жил-был царь — вольный человек, и были у него три доцери да сын, Иван-царевич. Вот царь стал помирать и говорит: — Иван-царевич, есть у нас три доцери. Кто первый придет свататься, ты не отворачивайся, пусть сестер берут. Вот он и помер. Ну ладно, хорошо. Вот остался Иван- царевич, вот начал жить и стал царить, но очень ему отца жалко, очень ему прискорбилось. Он взял позвал своих слуг. — Слуги верные, неотмерные, запрягайте мни коней, давайте кучера. Он взял и поехал с кучером кататься и заехал на высокий хробет и увидел с вдоль хребта золотой мужик едет. Иван- царевич говорит: — Вороти, кучер, скорей, вези домой живей. Скорой ногой домой уехал, на стул сел царь и царску корону надел. Ну вдруг пых в комну золотой мужик. — Здравствуй, Иван-царевич. — Здравствуй, золотой мужик. Куда правишься? — Есть у тебе, Иван-царевич, сестра старшая. Не возьму ле замуж? — Покажи, — говорит, — сестру. Понравится — возьму а не понравится— и силком не запихаешь. Ну ладно, хорошо. Показал Иван-царевич сестру. Ну, це ле понравилась. Ну, золотой мужик торопит и веселым пир- ком да за свадебку. Ну, сколько хотели, пили и ели, угощались. Вот все еще пируют, а молодых спать повалили. Сколько пировали, утресь встали. Иван-царевич пошол молодых будить. Вошол в комну, раздернул завесы шелковые, вздынул соболины одеяла — никого нет, ни сестры, ни зятя. Тут он совсем запечалился-закручинился: отдал сестру и не знат за кого, и не стало ни зятя, ни сестры. Ну ладно, хорошо, вот опять год жили. Жил-жил и совсем прискорбился. Ну, позвал он слуг. — Слуги мои верные, безотмерные. Запрягайте мни коней лучших в корету серебряну, я поеду кататься, горе забывать. Ехал-ехал и заехал на высокой хробет. Выгленул на запад- ну сторону. Видит — идет золотой мужик, золотым посохом подпирается. Иван-царевич домой скорей уехал, на стул сел, царску корону одел. Вдруг пых в комну золотой мужик. — Здравствуй, Иван-царевич. — Здравствуй, золотой мужик. Куды правишься? — Есть у тебя средняя сестра. Покажи-ко мне, — говорит. Понравится — замуж возьму, не понравится — силком не запихаешь. Очень Ивану-царевичу скучно стало; и отцу не хочет обе- дно сделать, и втору сестру жалко. Ну, делать нечего, позвал средню сестру. Она и понравилась. Золотой мужик и говорит: — Мни не до гощенья, не до угощенья, мни веселым пир- ком да за свадебку. Ну, стали пир пировать. Кто есть, кто пьет, кто песни поет. А молодых спать повалили. А Иван-царевич им хрюстальный терем отдал да спать повалил, да на замок замнул, двери-окна запер. Ну, утресь пошол Иван-царевич молодых будить. Замок отомнул, двери полы стали, завесы толковы раздернул, собольи одевальницы раскрыл — нет никого, ни сестры, ни зятя названного. Тут уж он пуще запецелилея, закручинился. Ну ладно, хорошо. Год живет и другой живет и совсем загорювался: отча нет, две сестры нивесть где. Скуцал-скуцал, одва не помер. Взел и поехал с кучером кататься. И заехал на высоченной хробет и увидел — идет золотой мужик, золотым посохом подпирается. От его пламя валит, искры сыпятся. Ну, Иван- царевич коней заворотил, домой поехал, на стул сел, царску корону надел. Пых в комну золотой мужик. Искры сыпет, пламя валит. — Здравствуй, Иван-царевич. — Здравствуй, золотой мужик. Куда путь держишь? — Есть у тебя, Иван-царевич, младша сестра. Покажи ее. Понравится — замуж возьму, не понравится — силком не запихаешь. А Иван-царевичу неохота показывать и неохота родитель- ско слово преступить. Ну, думал, думал, горевал, да и показал сестру ту. Ну, а сестра це ле понравилась. Ну, золотой мужик торопит, свадьбы ждать не хочет. А Иван-царевич их спать повалил в железну башню, в железну башню без окон. Дверь замнул, ключ спрятал, стражу у двери поставил и говорит: — Чтоб никто не смел войти и выйти до утра, пока я пройду. Ну, утро стало, Иван-царевич пошол и говорит: — Что, стража молодецкая, никто не шол, не выходил? — Никто, Иван-царевич, до тебя не шевелился. Отомкнул Иван-царевич двери железны, раздернул завесы шелковые, отогнул одеяльца собольи — никого нет — ни сестры, ни зятя названного. Пропала сестра. То ле отдал за мужика, то ле за быка. Ну, вот хорошо, запечалился Иван-царевич. — Теперь я от своего дома ошарюсь, — говорит. — Це мни- ко в пустом доме делать. Ни матери, ни отца, сестер поотдавал не зна за кого. Ну, напекли ему подорожничков, он и пошол. Ну, шол- шол-шол, все заел, стал питаться мохом да гнилой колодин- кой. Тут како дело пришло, одва не пропал и говорит: — Одва я не пропадаю. Дал бы мни кто пищи, отокрыл селище. И стал вдруг медный город. Иван-царевич пошол в город и видит дом каменный. Зашол в дом и идет старшая сестра. — Це ле ты, братец, сюда попал? Здесь чорны вороны не летают, добры молодцы не ходят. Сейчас прилетит мой муж Орел-Орлович, будет голоден — тебя съест и меня убьет. Тут она его оборотила булавкой и заткнула в стену. Налетел тут шум и гром, впорнул в комну Орел-Орлович. — Фу-фу-фу, тут русським духом пахнет. Давай исть, жена, а то тебя съем. Съел он шесть быков, да шесть кулей хлеба, да шесть бочек вина выпил и стал смирней. Ну, тут ему жена и говорит: — А что, Орел-Орлович, если б мой братец богоданный к нам пришол? Что ты станешь с им делать? — А что делать, жена? Есть у меня шесть лавок торговых, шесть анбаров кладовых, стали бы пить-гулять трое суток. Тут она его и вынела из стены, в пол бросила, он и обернулся добрым молодцем. Орел-Орлович дал ему платье красное, и они пошли гулять. Трое суток пили-ели сколько хотели, на цетверты сутки Иван-царевич опять дальше походит. Дал ему Орел-Орлович золото кольцо. — Це ле тебе надо будет, перебрось, Иван-царевич, с руки на руку кольцо, все тебе будет. Ну, взел его Орел-Орлович на крылья и понес. Нес-нес- нес, донес до межи. — Тут, — говорит, — носить моим силам нету. Прощай, це ле, Иван-царевич. Ну, Иван-царевич и пошол. Шол-шол-шол, до чащи до- шол. Все приел, стал мохом да гнилой кокориной питаться, одва не пропал. — Господи, — говорит, — дай мне пищи, открой селище. И вдруг открылся серебряный город, и стоит серебряный дом. В том дому сидит средняя сестра. — Це ты, братец, куда ле зашол? Тут и черный вороне не летывал, добрый молодец не хаживал. Прилетит мой муж Ма- говей Маговеевич, тебя убьет и меня съест. Овернула она его полотенцем и на спицку повесила. Прилетела птица Маговей- Маговеевич. Восемь бочек вина выпила, восемь кулей хлеба съела, восемь быков сожрала и стала спокойней. Сестра его и спрашивает: — Муж мой любезный, Маговей Маговеевич, если б мой братец сюда пришол, це ты с им делать будешь? — А це делать? Есть у меня двенадцать лавок торговых да двенадцать анбаров кладовых. Будем шесть суток гулеть. Она Иван-царевича и выпустила. Стали-т они шесть суток гулеть, ели-пили сколько хотели. На седьмые сутки подходит Иван-царевич дальше. Дал ему Маговей Маговеевич золотой платок. — Если, — говорит, — цего захочешь, махни церез правое плечо — все тебе явится. Ну ладно, хорошо. Пустил его Маговей Маговеевич у межи. — Дальше, — говорит, —моей силы нет тебя нести. И пошол Иван-царевич дальше. Шол-шол, до всего доел, стал питаться гнилой колодинкой, одва не пропал. И вдруг стал золотой город. Среди городу золотой дом. Зашол Иван-царевич в тот дом, вышла младшая сестра. На столе ни питива, ни едева. Они так с сестрой и схватились. Она плацет, говорит: — Це ле ты, братец, зашол сюда? Сюда черный ворон не летывал, добрый молодец не хаживал. Прилетит мой хозяин Змей-Горыныч, тебя съест. Тут налетел Змей-Горыныч, на крыльцо стукнул, дом с угла на угол заплясал. Она Ивана-царевича сейчас запрятала. Змей-Горыныч девять кулей хлеба съел, девять быков матерых ожрал, девять бочек вина выпил. Она его и спрашивает: — Если братец мой ко мне придет, це будешь с им делать? — А це делать? Есть у меня двадцать лавок кладовых, двадцать анбаров торговых, будем десять дней пить-гулять. Ну, она Иван-царевича и выпустила. Ну, они и стали пить- гулять. Пили-ели, сколько хотели. Ну, Иван-царевич и говорит: — Пойду я теперь искать богосуженую мою. — Твоя богосуженая — наша сестра, Якута-царевна — золотая грудь. У ей на лице ситочка. Кто эту ситочку не вздынет, тому живому не быть, а кто вздынет, тот ее замуж возьмет. Ну, Змей-Торыныч донес Ивана-царевича до межи и дал ему золотой гребень. — Будешь, — говорит, — голову чесать, что подумаешь, все тебе явится. Ну ладно, хорошо. Пошол Иван-царевич дальше. Шол- шол, дошол до городу злотого. Все дома в два-три этажа, а Якута-царевна сидит на цетвертом этаже. У ней много слуг и прислуг, у ей тельфоны идут, и она все слышит. У Ивана- царевича слуги спрашивают: — Здравствуй, Иван-царевич. Куды правишься? — А иду искать свою богосужену, Якуту-царевну — золотую грудь. Она все слышит и спускает золоту зыбку на резинах. И подняла его к себе в четвертый этаж. Сидит Якута под золотой ситкой, и он ее не видит, а она его видит, и друг друга слышат. — Здравствуй, — говорит, — Иван-царевич, ты мой богосуженый. Стала она его угощать. Пили-ели, сколько хотели. Она его на золоту кровать повалила. Он только лег, а кровать зголо- вьем повернулась да покривилась, и он пал в темный подвал, пал в темный подвал и, слава богу, не вередился. Да кругом темно, и народ крысят. А куда ни двинь, всюду тулова всяки. Видит Иван-царевич — плохо дело его, одва ле не пропал. Вы- нел золотой гребень, стал волосы чосать да и подумал, как бы тут свет стал да всяка сяцина. И стал свет. И много тут народу всякого — и побитых, и убитых, и есть которы целые. Ну ладно, хорошо. Сейцас взели всех мертвецов, в другое помещение снесли, а тут оцютились столы и питево, и едьево-угощенье всякое. Они все и загулели и завеселились, пили-ели, сколько хотели. А Якута-царевна в половицку смотрит. — Это це ле дело? Давай достать мне Ивана-царевича. Вы- здынули Ивана-царевича. Она и говорит: — Иван-царевич, ты ле сделал тако дело, что вси в подвале загулели, завеселились, и свет там стал, и питево и едьево? — Я, — говорит. — У меня есть золотой гребень. Станешь голову чосать, что подумаешь — все тебе будет. Якута-царевна и давай гребень торговать. А он говорит: — Не продажный гребень — оветной. — А какой овет? — До пупа заголиться, трижды вкруг повернуться. Ну, она и думает: «Что ле мне с деревенщиной экой?» До пупа заголилась, трижды вкруг повернулась. А он и на ногах не устоял, снова в подвал пал. Лежал-лежал, вста, а кругом темно, народ крысит. Ну, он вынел золотой платок, пошол свет, угощенье, пили-ели, сколько хотели, и веселились. А Якута-царевна в половицу смотрит. Ну, призвала она слуг и говорит: — Здыньте ко мне Иван-царевича. Здынули Ивана-царевича, а она говорит: — Иван-царевич, це ле ты это веселье сделал? — Я, — говорит. — Есть у меня золотой платок. Махнешь через правое плечо, и будет, что хочешь. Стала она платок торговать. А он говорит: — Не продажный платок, а оветный. А овет на нем — до грудей заголиться и трижды вкруг поворотиться. (А она все в золотой ситочке сидит, он ей в лицо не видит.) Она и думает: «Эко мне с деревенщиной». До золотых грудей заголилась, трижды вкруг поворотилась. Его так с ног и сшибло. Так и пал под пол. Ну, лежал- лежал, лежал-лежал без памяти. Прочухарился, вынел золото кольцо — и стал свет и угощенье, и питьево, и едьево, стали все гулеть. Сейцас Якута-царевна приказала Ивана-царевича вздынуть. — Це ле ты сделал, Иван-царевич, в подвале весилье? — Я, — говорит. — Есть у меня золото кольцо, с руки на руку перебросить — все тебе будет. Сейцас стала Якута-царевна кольцо торговать. А тот говорит: — Не продажно кольцо, а оветно. А овет на ем — селково платье через голову снять. Она и думает: «Це ле мне с деревенщиной экой?» Она и стала платье снимать, а золота ситочка мешается. Она и говорит: — Кто ле бы мне помог? Да срамно слуг звать. А он говорит: — Давай, я помогу. Стал ей платье селково сымать да золоту ситочку с лица сдернул. Она и заплакала. — Эх, Иван-царевич, не сам ты меня поймал, мои братья помогли. Быть мне тебе верной женой. Они повенцелись и стали жить-поживать. Сказкам конец — кривой жеребец, кому щука, а кому елей. А меня теперь хоть на воротах расстреляй, — больше сказывать не буду.