✅ БАБУШКИНА ДЕРЕВНЯ Недавно наш друг, французский архитектор, пригласил нас на прогулку по истори - пост # 273138

 

Сообщение от: 2025-04-12 17:00:00

✅ БАБУШКИНА ДЕРЕВНЯ Недавно наш друг, французский архитектор, пригласил нас на прогулку по историческим достопримечательностям соседнего региона – Бургундии. Свернув с авторута, мы проезжали местными автодорогами, путь наш пролегал через деревни. Нужно сказать, что французские деревни совсем не похожи на деревни в нашем понимании. Это ухоженные маленькие города с каменными домами и парками, вместо привычных садов и огородов. В центре такой деревни-городка, на площади обязательно возносится металлическим крестом в небо каменная церковь. Если деревня считалась богатой, то на церковной площади, как правило мощённой камнем, горожане устанавливали фонтан. Наша прогулка заканчивалась. Осмотрев красивую старинную церковь 11 века, мы выпили кофе в местном баре и отправились домой. В машине я навострила уши, услышав по радио одну французскую песенку, которую с моими двоюродными братьями и сёстрами одним летом мы часто ловили на транзистор в вологодской деревне у бабушки. Помню, что именно в то лето стояла очень жаркая погода, горели вологодские леса, над деревней стлался запах дыма, и наши родители должны были вот-вот приехать, чтоб разобрать нас по домам. В этой красивой французской песне, переведённой на русский язык, пелось о том, как каждое лето в деревне собираются братья и сёстры Сначала они маленькие, потом вырастают, в конце собираются уже со своими детьми. Припев в этой песне был перечислением красивых французских имён Антуан, Андре, Симон, Мариа, Тереза, Франсуа, Изабель и я. Музыка этих имён как-то гипнотизировала нас. Она нравилась гораздо больше, чем мелодия самой песни. И каково же было моё изумление, когда, в машине у французского нашего друга, я услышала эту песенку в оригинале, на французском языке. Дело в том, что при том же содержании все имена в припеве были русские: “Иван, Гришка, Маша, Даша” – пела французская певица с русскими корнями Мари Лафорет (Marie Laforкt) – автор и исполнительница этой песенки “Иван, Борис и я”, популярной во Франции в 70-е годы... Смешно, но после этого недавнего случая я всё чаще вспоминаю бабушкину деревню. Недавно ни с того ни с сего набрала в интернете её название: Порубежье Вологодская область. И вышло уж совсем неожиданное: “Деревня Порубьежье Вологодской области. В 17 веке подворье Спасо-Евфимьева монастыря”. Меня как жаром полыхнуло от такого известия. Бабушкина деревня была когда-то монастырским подворьем! Это для меня было совершенно неожиданно. Никогда я не знала, что жизнь глухой заброшенной деревеньки была когда-то посвящена сокровенному православному служению. Этого не знали и мои родственники – мои двоюродные братья и сёстры, не знала даже мама В 17 веке духовная жизнь России была сконцентрирована в таких лесных скитах, подальше от политических дрязг, войн, бунтов. Может быть, та старая раскидистая липа в центре деревни, под которой от зноя спасались овцы, помнила ещё монастырские пасхальные службы или молебны за родину в годы распрей, нашествия врагов... Вот, наверное, отчего так тянет меня и моих двоюродных братьев в и сестёр в это место, затерянное среди вологодских лесов. Невидимая благодать, в которой мы тогда жили и которой уже не находим в чужих и дальних странах, веет из наших детских воспоминаний, приходящих вразнобой, отдельными картинками. Иду по маленькой деревенской улице. Меня только что привезли к бабушке, и я ещё робко, по-городскому, удаляюсь от дома. Беловолосая женщина в фартуке и в сапогах несёт вёдра с колодца. Поравнявшись со мной, она приветливо улыбается и поёт: – Ой, а что это за деушка к нам приехала? Ты чья, милая? – Таисьи Константиновны... – Ой, до чего же ты хорошая, милая! Женщина идёт дальше, а я удивляюсь сама про себя: “Чего это она такая добренькая? Я же её не знаю...” Мы, дети, бегали по деревне босиком. Однажды я порезала ногу осколком бутылки. Бабушка чуть не прибила меня сначала. Я это чувство теперь понимаю – когда мой сын-подросток поранит себя как-то нечаянно, сначала я хочу его треснуть по затылку, а потом пожалеть. А потом она обработала мне рану тройным одеколоном, служившим по её мнению панацеей от всех наших детских бед – комариных укусов, порезов, синяков и проч. И затем бабушка пошла выяснять, откуда в траве взялись осколки стекла. Меня это удивило. Ну взялись и взялись – кто-то хватил бутылкой об землю – вот оттуда и взялись осколки! Но у неё было другое понимание: – У нас раньше в деревне щепочки не найдёшь в зубах почистить. Вот ведь как чисто было. А сейчас – стёкла битые! И люди поранят себя, и скотина! Кто это сделал – всё равно найду! Вспоминается мне, что нашла и отругала она того городского внука нашей соседки бабки Христины, знаменитой на всю деревню пердуньи. Дом Христины и Гришани стоял за нашим, но бабушка с ними не водилась. Здоровалась аккуратно, по деревенскому обычаю доброжелательно, но в гости к ним не ходила никогда и к себе не приглашала. Особенно не любила она деда Гришу- невысокого старика, который умер страшной смертью в положенный час. Пришёл домой навеселе из гостей и залез в печь согреться А его жена, бабка Христина, сослепу печь-то и затопила. Потом уже узнала я причину такой неприязни. В 1946 году старший бабушкин сын Иван, дядя Ваня, подстрелил с дружком в лесу лося. Время было зимнее, голодное. Семья бабушки жила очень тяжело, впроголодь. Мать до сих пор иногда плачет, рассказывая нам о тех страшных временах. А по закону в то время стрелять лосей было нельзя – то ли сезонное было запрещение, то ли маразматически советское. И поэтому, когда 14-летний Иван привёз часть туши домой, сосед Гришаня стуканул куда следует. На следующий же день пришли милиционеры производить обыск у солдатской вдовы, матери 4 сирот, Куликовой Таисьи. Если бы не быстрый догадливый ум моей матери, тогда 9-летней девочки, при виде милиционеров на дороге утащившей мясо из дома и перепрятавшей его в поле, не знаю, что было бы с моими дядями и тётей, моей мамой. И с нами тоже. Летний полдень. Я – 10-летняя девочка – валяюсь на траве и бездумно смотрю в небо. Натужно гудит шмель. С сенокосов пахнет сухой травой, а от серых, накалённых изб – пряным деревянным зноем. Мне очень хорошо так бездельничать и знать, что сейчас бабушка поставит самовар и позовёт меня пить чай. Чай пить – это только так называется. Бабушка к чаю печёт пироги – рыбник с рыбой, крупяник – помазанный сверху крупой, ягодник, липкие куски которого я таскаю с большого блюда в первую очередь. Жарко, время течёт сквозь ветхую вологодскую деревеньку из 7 домов, как мёд, значимо и густо. Когда спадёт жара, пойдём с подружками за земляникой на делянку за деревней. Радостное чувство огромного лета впереди: лето казалось мне тогда длинным, необозримым, как сама жизнь. МагАзина в деревне нет. За хлебом, который бабушка в такой зной не печёт, нужно идти за два километра на посёлок. Дорога идёт лесом. Мне кажется, что идти на посёлок за хлебом, сахаром, солью, конфетами – далеко и скучно. Для бабушки это называется “сбегать в магАзин”. Она и за пенсией “бегает в собес”. Это 17 км в один конец. Рано утром уходит и приходит к ночи, пересчитывая при керосинке на дощатом кухонном столе свою пенсию – 24 рубля. Наконец, бабушка зовёт меня пить чай. Мы cидим рядышком за столом с огромным самоваром, про который бабушка всегда скажет что-нибудь хорошее: – Эк, ведь какой самовар-то, отродясь никакой накипи в нём не бывало! Она почему-то всегда говорит это строго, будто не хвалит, а ругает свой медный самовар. На столе блюдечко с мёдом, которое бабушка принесла из другой деревни – купила на пасеке, и ещё свежее варенье из чёрной смородины. На стене в стеклянной рамочке чёрно белая фотография- бабушка и дедушка – молодые и красивые. – Баб, а у тебя здесь причёска модная – карэ! А кто вас раньше стриг в деревне? Бабушка прыскает от смеха, и потом смеётся до слёз – Конюх, что лошадям хвосты стриг! Паликмахерских у нас тогда не было! – А дедушка тебя очень любил? – Хватит ужо! – не выносит таких сентиментальных разговоров бабушка. – Расскажи про сон, баушка! – она любит такое мяуканье внучат: баушка! – Потом расскажу – не сдаётся бабушка – Ну расскажи! – целую её в мягкие морщинистые щёки. – Ну вот ты как пристанешь! – немного сердится бабушка, но потом замолкает ненадолго, вытирает рот платочком и начинает сдержанно, увлекаясь понемногу: – Фёдора на войну взяли в 41-м году, осенью. Мы и сено убрать не успели, и его кто-то украл – все стожки увезли. Пришлось корову продавать мне-ка. Всю-то ведь войну дети без молока! Фёдор был на курсах пулемётчиков в Вологде, а в январе 42-го его и повезли на фронт-то. А мне ведь на рождество сон приснился: идёт на деревню перевалушка – гроза чёрная, страшная. Я с детьми то – с Шурой, Ваней, Лёней и мамой твоей в печку то и спряталась. Сижу там и вдруг слышу голос Фёдора, и шаги его по избе – громко так ходит, сапогами стучит и всё почему-то говорит: Граждане, гражданки Советского Союза! Граждане, гражданки Советского Союза! Я из печи-то выбралась, а он уж уходит – я его в окне вижу – спину его вижу в белой рубашке. Я из избы за ним! Бегу, а он так быстро под горушку-то спускается, и в лес! Я бегу и кричу: “Фёдор! Фёдор!” – а он не слышит и уходит. Так я его и не догнала... Я тут же и проснулась среди ночи. Детей разбудила, поставила всех перед иконами: “Молитесь, ваш отец погибает!” А через месяц получила похоронку. Иногда она расскажет про дедушку без слёз, а тут расстроилась, всплакнула. – Ой, Таня, иди поиграй! У бабушки погибло на войне 10 братьев, и у дедушки всех братьев война “выкосила”. Я выхожу из кухни в прохладную горницу. Пахнет свежей травой в матрасах и тройным одеколоном. В каждой комнате свой запах. В кухне пахнет кисло – тестом, молоком, печь пахнет травами, сушёными грибами, сухой малиной – всё это сушится наверху, на расстеленных старых газетах. В пустом хлеву – бабушка не держит скотину, потому что зимовать она уезжает в город, к моей тёте, старшей своей дочери Шуре, – пахнет сеном и ещё каким-то родным запахом деревянного дома. В каждом уголке дома – свой особый запах. В этом доме родилась моя мама. На Троицу бабушка замесила тесто и собралась печь пироги, как вдруг охнула, согнулась и тут же у печи родила свою младшую дочь. Из этого дома провожали дедушку на войну осенью 41-го года. Дом был тогда ещё недостроен, половина – там, где горница – стояла без крыши, один деревянный каркас. Всю войну бабушка прожила с 4 детьми в кухне. Достраивали дом после войны. За это леспромхоз по субботам забирал достроенную половину дома под клуб. Два года бабушка засыпала под гармошку и топанье леспромхозовской молодёжи, отплясывающей в её доме. Однажды, через год после войны, осенью в дом к бабушке пришёл незнакомый мужик на деревянной ноге из дальней деревни. Как рассказала мне потом уже мама, он с моим дедушкой Фёдором находился в одном вагоне, когда их в январе 1942 года переправляли из Вологды на Волховский фронт. Неподалёку от линии фронта, в лесу, поезд попал под бомбы. – Мы с Фёдором ещё в поезде договорились держаться вместе и пообещались, если что случится с одним, другой пусть расскажет его семье. Я Фёдора последний раз видел, когда нас бомбили, и мы из вагонов-то побежали. Было страшно – деревья вырывало с корнями и переворачивало вот эдак – мужик показывал чёрными изработавшимися руками с негнущимися пальцами, – Там почти весь поезд и остался в том лесу. Помолчав, сказал: Фёдора-то кажется и накрыло. – Чем накрыло? – Взрывом накрыло. Бабушка всё равно ждала деда всю жизнь. Говорила мне: – Иных ведь и не ждали, а они пришли, вернулись, пленные-то эти. Я выхожу из дому, сажусь на раскалённое крылечко. На улице никого нет. Овцы попрятались от зноя под старой раскидистой липой у колодца. Тихо. Слышно, как высоко в небе на ноте “до” гудит самолёт. Бабушкина деревня... Я тогда знала, что когда вырасту, уеду в другие страны, чтобы увидеть весь огромный мир: океаны, горы, жаркие пустыни. И этот мир будет гораздо красивее, чем маленькая вологодская деревня с семью деревянными избами без электричества. Когда лесные пожары подступили к соседней деревне Беляевское, бабушка с соседкой Марьей Лашиной взяли икону Божьей Матери и пошли вдвоём по полю вокруг деревни. Мы смотрели из окон, как две старушки, худая, бабка Марья, и пополнее, наша бабушка, идут крёстным ходом, иногда опускаясь на колени и кланяясь головой в землю. Пожары к Порубежью не пришли. Была ещё до войны при деревне своя юродивая. Августина. Чем жила, где спала, как укрывалась в холода – никто не знал. Худая, с чёрной кожей, высушенной от ветров, мороза и солнца, Августина переходила из одного дома в другой. Приход её считался милостью, хотя после неё овчины, домотканные коврики с лавок и пола приходилось выколачивать на улице, чтоб не подцепить блох, водившихся в многочисленных рваных юбках юродивой тучными стадами. Иногда она сидела на земле и ловила блох в своей одежде, что-то приговаривая при этом. В марте 1945 года при первых солнечных лучах моя семилетняя мать с подружкой, играя у колодца, подслушали слова Августины: Радуйтесь, радуйтесь! Недолго вам ещё осталось! Другие – бабы – тоже услышали это. Даже спросили у неё ласково: Августинушка, да что ты там говоришь-то? Августина не слушала радио и не читала газет, но каким то своим особым, настроенным на природу чувством, ощущала уже страшную перевалушку-грозу, накатывающую на Россию. В войну она точно предсказывала появление похоронки в доме. К бабушке она пришла в сентябре. Хотела войти в сени, но вдруг завыла: Ой, не пойду, там страшно! Там гроб в сенях! Бабушка в это время шла с полным подойником из хлева. Услышав эти слова, она уронила ведро, разлив


Документ: БАБУШКИНА ДЕРЕВНЯ.docx