🧔 БОРОДА🧔 Символическое выражение мужской социальной и сексуальной зрелости, а также ума, мудрост - пост # 195773

 

Сообщение от: 2020-04-17 11:02:01

🧔 БОРОДА🧔 Символическое выражение мужской социальной и сексуальной зрелости, а также ума, мудрости. Обычно в традиционной культуре сопоставляется с ж енским символом — косой; и зоморфна волосам в целом. Волосы как у женщин, так и у мужчин служили признаком жизненной силы. Б. и усы у мужчин традиционно считались необходимой принадлежностью внешнего вида, не имеющих бороды и усов могли осмеять за «бабий» облик. С самого рождения формированию правильного облика будущего мужчины придавалось большое значение, что закреплено рядом ритуальных действий: мальчику отрезали пуповину на «бороде» топора, мальчиков-подростков мать отгоняла от женских орудий, особенно от дежи для заквашивания теста, аргументируя тем, что в противном случае у них не вырастут Б. и усы. В период роста усов у парней, по представлениям жителей Рязанской губ., Сапожковского у., могла случиться «некая болезнь» (сексуальное недомогание). Для излечения приглашали девушку-знахарку, которая, расчесав волосы и накрывшись полотном, садилась верхом на помело и скакала вокруг «больного» парня, приговаривая: «Здравствуй, добрый молодец! Тебе, молодцу, ус да борода, а мне честь да красота!» В этом обряде правильное формирование усов парня гарантировали распущенные женские волосы и символ «бородатости» — помело. Отсутствие растительности на лице мужчины рассматривалось как размытость сексуального облика. В то же время у женщины присутствие растительности на верхней губе или подбородке было признаком ее мужеподобия. В Нижегородской губ. «бородулей» называли мужеподобную женщину, при этом поясняя, что «бородуля не мужик». Б. являлась главным внешним знаком социальной зрелости. «Бородун», «бородач», «Б.» — так называли большака, главу семейной иерархии традиционного общества (см. Большак). Длинную Б. считали свидетельством возраста, говорили: «Годы бородатят». Так, летопись рассказывала, что великий князь московский Василий III сбрил Б., чтобы выглядеть более моложавым для своей второй жены. Наличие густых волос, Б. и усов расценивали как знак особой мужественности, жизненной силы, а следовательно, и как показатель плодовитости. Обладателя густой шевелюры и Б. выбирали засевателем, который ритуально начинал сев в сельской общине. По обычаю, в Великий четверг, накануне Пасхи, большак расчесывал свою Б., чтобы в семье водились деньги. Большая густая Б., как воплощение волшебной силы, фигурирует в представлениях о колдунах и знахарях. Считали, что знахарь владеет ремеслом до тех пор, пока у него есть Б. и волосы, которые концентрируют ж и зненные потенции и способны противостоять нечистой силе. В волшебных сказках карлик лишается своей силы, утрачивая Б. Во время рекрутских наборов стрижка волос и бритье Б. воспринимались народом как поругание мужского достоинства, лишение социальных и сексуальных признаков. За Б. ухаживали, ее подстригали, причесывали по праздникам. Так, в Воронежской губ. ухаживать за Б. хозяина было обязанностью снох. В благодарность хозяин привозил подарки своим невесткам. Здесь обращает на себя внимание то, что хозяин, будучи отцом семейства, реализовавшим мужские потенции, передает в скрытой форме молодым женщ инам пожелание плодовитости. Б. считали внешним проявлением зрелого ума и мудрости. В многочисленных русских пословицах и поговорках: «Борода выросла, а ума не вынесла», «Борода с ворота, а ума с прикалиток», «Борода уму не замена», «Борода нижегородка, а ум макарьевский», «Мудрость в голове, а не в бороде» — нетрудно заметить, что отождествление Б. и ума ведется методом от противного, когда отсутствие сметки и рассудительности осмеивается через их «предполагаемое присутствие» в виде внешнего признака зрелости — Б. Литература: 1. Барсов Е. В. Причитанья Северного края. Т. 2. Рекрутские и солдатские причитанья. СПб., 1997; 2. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. 1989; 3. Ушаков Д. Н. Материалы по народным верованиям великоруссов / / Этнографическое обозрение. 1896. № 2-3. Кн. XXIX—XXX. Н. Прокопьева