🔥Что думают учёные о "Велесовой книге"? — (А.Т. Липатов) статья 2 О "Велесовой книге" писали многие - пост # 194864

 

Сообщение от: 2021-02-27 11:04:00

🔥Что думают учёные о "Велесовой книге"? — (А.Т. Липатов) статья 2 О "Велесовой книге" писали многие заслуженные российские исследователи в прошлом, когда им удавалось пробить цензурные и иные препоны. См., например, статью 1 "Что думают учёные о "Велесовой книге"? (В.И. Скурлатов) Их мнение мало было представлено в современных СМИ. Попробуем отчасти восполнить этот пробел здесь и дадим слово доктору филологических наук Липатову Александру Тихоновичу (1926—2014). Немного расскажем о нём. Липатов окончил филологический факультет Казанского государственного университета (1962). 1969—1972 гг. обучался в аспирантуре КГУ. Доктор филологических наук (1991), профессор (1986—2008) Марийского педагогического института им. Н.К. Крупской (Йошкар-­Ола). Он — заслуженный деятель науки МАССР (1986). Почётный работник профессионального образования Российской Федерации (2006). Специалист в области русистики и индоевропеистики, риторики, этимологии. Опубликовал более 450 научных трудов во многих странах мира. Основные труды «За гранью слова даль», «В злате кованное слово», «Региональный словарь русской субстандартной лексики», «А память сердце бередит» и т.п. Ниже дана его последняя работа о "Велесовой книге" из незавершенной книги, посвящённой защите этого памятника от нападок (с моими комментариями). Итак, слово А.Т. Липатову: «Велесова книга» — наша историческая память У истории, как и у человека, есть своя пора детства и зрелости. Есть она и у истории нашего Отечества. Но изначальная пора России особенная; на протяжении многих веков её старались «не замечать», а то и просто замалчивать. Но древний латинский вопрос Qui prodest? («Кому это выгодно?») всё равно должен найти ответ в нашей отечественной истории, терзаемой из века в век её хулителями и недругами, что стремились лишить Россию её изначал и самых древних корней. Ох же и нелегко рассеивать туман далей времён! Но делать это нужно во что бы то ни стало. Вот она перед нами — «Влесова книга» (в других источниках — «Велесова книга») в переводе и с комментариями Александра Асова. В одном из предисловий он, активный её защитник и популяризатор, пишет: «Велесова книга <...> открывает перед нами духовную Вселенную древних русов. Она вобрала в себя опыт трех тысячелетий духовных исканий, борьбы, побед и поражений многих народов, населявших Евразию. Велесова книга — единственное сохранившееся до наших дней священное писание Европы». Однако совсем иного мнения о той же книге известный отечественный текстолог О.В.Творогов. «Влесова книга»,  — утверждает он, — вовсе не бесценный исторический источник, а мистификация», «неудачно смонтированный фальсификат нового времени — середины нашего века». Но у «Влесовой книги» большая и полная драматизма предыстория, без освещения которой не обойтись. Да, умолкнувшие голоса наших далёких предков нелегко воскресить. А тут такой соблазн — цельное повествование о давней старине, которая намного старше «Слова о полку Игореве» и других памятников русской древности! А знали ли наши предки, откуда и когда они вышли, чтобы прийти в Европу? Думается, знали. Задавался же древнерусский летописец Нестор мучительным вопросом, который и сегодня мы задаём себе: «Откуда есть пошла Русская земля?» И не только задавал, но и отвечал на него, опираясь на историческую память своего народа. Так, ещё князю Святославу в далёком­предалеком 972 году было ведомо, откуда пришли греки, соседи русов, и он, по словам византийского хронографа Льва Диакона (до 950 — ок. 1000), однажды на переговорах с византийцами угрожающе заявил, что если те не уплатят русам откупную, то «да переселятся они из Европы, им не принадлежащей, в Азию». Изустно, из рода в род, и потом письменно — на буковых досках, коже, пергаменте, бересте, холсте — являли себя миру славянские Веды и Авесты. Но время безжалостно уничтожило их. Историческую память пожирало пламя костров — и пылали древние языческие творения, объявленные церковными христианскими иерархами «чёрными» и «чародейскими», гибли в огне пожарищ, оставляемых летучими ордами кочевников. А вот «Велесова книга», как и некоторые древние памятники, уцелела случайно, хотя и её ожидала печальная участь всех безжалостно уничтоженных книг. Сегодня, пожалуй, есть основания отождествлять «Велесову книгу» с другой книгой — «Патрiарси», также исполненной на досках и упоминаемой ещё в XVIII веке учёными­-исследователями русских и славянских древностей. В начале XIX века «Патрiарси», что значит «Патриархи», появляется в архиве коллекционера древностей А.И. Сулакадзева (1771—1830). Именно её он упоминает в своём каталоге, именуемом «Книгорекъ», в отделе «Книги не признаваемые, коихъ ни читать, ни держать в домехъ не дозволено». Здесь же делается и характеристика книги о наших праотцах: «Патрiарси. Вся вырезана на буковыхъ доскахъ числомъ 45 и довольно мелко: Ягила Гана смерда в Ладоге IX века, о переселенцахъ варяжскихъ и жрецахъ и письменахъ, въ Моравiю увезено». Среди почти двухсот редких книг и рукописей, собранных Сулакадзевым, были ещё две очень примечательных рукописи («словено­рунные свитки»): «Боянова песнь Словену» («Гимн Бояну») и «Перуна и Велеса вещания». В его музее на дому побывал в числе других знатных людей России Г.Р. Державин (1743-­1816). Поверив в подлинность этих древних книг, русский поэт сделал их перевод на язык современности и создал балладу «Новгородский волхв Златогор» (1812). Но, как издавна водится на Руси, известные русские учёные, занимавшиеся славянскими древностями, объявили весь сулакадзевский «каталогъ» грубой подделкой. Точь ­в ­точь как и в наше время отнеслись многие наши учёные к «Влесовой книге». Выдающийся лингвист А.X. Востоков (1781—1864), которому представили для ознакомления с древним архивом Сулакадзева одну из словено­рунных рукописей, так охарактеризовал её: «исполненное небывалых слов, непонятных словосокращений, бессмыслицы, чтобы казалось древнее». Примечание А.Асова: А.Х. Востоков (Остен­-Сакен) так охарактеризовал отрывок из трёх строк об апостоле Андрее в выписке из «Летописи Валаамской», с которой работал А.И. Сулакадзев. Это мнение, высказанное в частном письме к игумену Валаамского монастыря, всего-­то о трёх строках из выписки, которое к тому же А.Х. Востоков не собирался даже публиковать. Оно было опубликовано уже после смерти А.Х. Востокова «почитателями» («Переписка», Сб. ОРЯС, Т. V, Вып. 2. СПб., 1873). И теперь оно везде цитируется, будто цитата непререкаемого «классика филологии» из некого столь же классического труда. Переносится на всё собрание Музеума А.И. Сулакадзева, в том числе и на «Велесову книгу» и т.п. Вот и Липатов его теперь цитирует, будто это что­-то значит и стоит вообще воспоминания. Такого рода тиражируемые цитаты должны упоминаться только в контексте критики фальсификации мнений науки о «Велесовой книге» от современных последователей Востокова, славного как и, например, А. А. Зализняк, только составлением словаря и каталога (работа вполне техническая и компилятивная, не требующая особого движения мысли). В 1823 г. отверг А.Х. Востоков и предложение канцлера С. П. Румянцева (1755­1838), основателя носящей его имя библиотеки (ныне это Российская государственная библиотека), ознакомиться с архивом Сулакадзева. Востоков сделал всё возможное, чтобы сулакадзевский рукописный фонд не попал в библиотеку. Прав Александр Асов: «Для него [Востокова] русское язычество как культура не существовало. Сыграло роль и то, что он, крупнейший специалист по старославянскому языку, вдруг оказался не в состоянии прочесть тексты памятников. Это для него послужило доказательством их поддельности». В итоге всё собрание Сулакадзева, которое он предлагал в дар Румянцевской библиотеке, было отвергнуто. В подлинность славянских древностей из сулакадзевского фонда не поверил и известный историк русской литературы академик А.Н. Пыпин (1833—1904). В своём труде «Подделки рукописей и народных песен» (СПб., 1898) он признаёт их целиком поддельными и даёт весьма нелестную характеристику этому коллекционеру: «это был не столько поддельщик, гнавшийся за прибылью, или мистификатор, сколько фантазёр, который обманывал и самого себя. По­видимому, в своих изделиях он гнался, прежде всего, за собственной мечтой восстановить памятники, об отсутствии которых сожалели историки и археологи...» Пыпина своим авторитетом поддержал археограф Н.М. Сперанский (1863—1938), а потом и некоторые специалисты в области древних языков. Словом, приговор был суровым: весь сулакадзевский архив —сплошная подделка. Примечание А.Асова: Всё это требует уточнения. Уже А.Н. Пыпин не имел доступа к собранию Сулакадзева, лишь к его каталогу из архива Ундольского. Он только ссылался на «устоявшееся мнение», то есть на слухи. А источниковеду и археографу Н.М. Сперанскому — всего лишь казалось это мнение вероятным. Он уже сомневался в сём и указал на подлинные рукописи XV века из собрания Сулакадзева, кои всё же попали в древнехранилища (см. Доклады АН СССР, Сер. В, Л., 1928, а также «Проблемы истониковедения», М., 1956). Невольно думаешь: а что, если бы эти памятники старины были найдены не у нас, в России, а, например, где­нибудь на Синае, среди кумранских рукописей? Тут-­то уж, видать, наши учёные дружно признали бы их подлинность! Ох уж это недоверие всему нашему родному, российскому, русскому! Никому же из английских и европейских учёных и в голову не пришло назвать с ходу подделкой созданное в XIII веке, но обнаруженное лишь в XIX столетии «Житие и чудеса святого Фомы» Уильяма Кентерберийского (XII век). Признают же его выдающимся памятником раннесредневековой английской письменности! А у нас? Сколько шума и в России и за кордоном подымается всякий раз, когда обнаруживается какой­нибудь древний русский памятник! Так было и с русско­византийским договором 911 года, и со «Словом о полку Игореве», и «Словом погибели Русской земли». До сих пор оглядываемся на заграницу, а что если там опять скажут, что и это опять голая фальсификация? Диву даёшься, насколько мы неуважительны к своим древностям. Скажите, разве это не сенсация, когда обнаружен обширный докириллический текст — пространная редакция Боянова гимна, — того самого, девять строк русской руники которые в 1812 году опубликовал Державин? Оказалось, что это копия с более раннего оригинала. Мы не случайно заговорили о «Бояновом гимне». Дело в том, что он содержит сведения, аналогичные тем, что и в «Патрiарси» («Велесовой книге»). Итак, в коллекции старинных рукописей Сулакадзева, надо полагать, были подлинные и бесценные памятники старины. Резонно возникает вопрос: как же столь обширное собрание древних рукописей, в том числе подлинных или близких к этому, оказалось в коллекции Сулакадзева? Надо думать, ему уже было известно о существовании целой докириллической библиотеки, в которой находились и уникальные языческие тексты. В самом начале XIX века вместе с российской общественностью он стал свидетелем сенсационного сообщения: найдены русские рунические тексты! В марте 1805 года в «Вестнике Европы» появилась заметка о приобретении русским послом Петром Дубровским во французском аббатстве Санлис книг, принадлежащих знаменитой королеве Франции Анне, дочери Ярослава Мудрого, которые та увезла в Галлию в качестве своего свадебного приданого. Однако, несмотря на столь широковещательное объявление, русские исследователи так и не получили доступа к находкам Дубровского. Более того, начались странные приключения с ними. Да, утверждают учёные, в библиотеке самого Ярослава Мудрого были «великие тысячи рукописных и редких драгоценных манускриптов, написанных на разных языках». Софийский собор в Киеве стал средоточием богатой библиотеки князя. Немало древних книг хранилось также в книгарне Киево-­Печерской лавры, где Нестор­летописец создавал «Повесть временных лет», а вернее — свой «Летописец». Но если случайности с упрямой закономерностью следуют одна за другой, тут уж, согласитесь, ни о какой случайности и речи быть не может. И вот полтора столетия спустя «дощьки» Сулакадзева уже становятся известны как «дощечки Изенбека». В 1919 г, офицер Белой армии, полковник артиллерии, командир Марковского дивизиона Али Изенбек, в крещении — Федор Артурович (1890—1941), недалеко от станции Великий Бурлюк близ Харькова, в разоренном Гражданской войной имении князей Задонских­Неклюдовых, обнаружил деревянные дощечки с письменами на них. Понимая ценность находки, Изенбек приказал своему денщику собрать ветхие, к тому же ещё и растоптанные солдатскими сапогами дощечки, и спрятал их в морской мешок. А потом эти находки вместе с их хозяином оказались за границей. В 1924 г. Али Изенбек, проживавший в то время в Брюсселе, познакомился тоже с белогвардейским офицером Юрием Миролюбовым (1892—1970). Инженер­химик по образованию, тот, не чуравшийся литературных занятий, поделился с Изенбеком своими замыслами написать поэму на исторический сюжет, но при этом посетовал на отсутствие материала, какой Изенбек ему и предоставил — позволил копировать тексты дощечек. Затем, в августе 1941 года,Изенбек умер в оккупированном нацистами Брюсселе, и все его «дощчьки» бесследно исчезли. А через 12 лет после исчезновения в Брюсселе «дощечек Изенбека», именуемых также «Деревянной книгой», в ноябре 1953 г., в журнале «Жар-­птица», издававшемся в Сан-­Франциско русскими эмигрантами, было опубликовано сообщение под заголовком «Колоссальнейшая историческая сенсация», где говорилось о том, что «отыскались в Европе древние деревянные “дощьчки” V века с ценнейшими на них историческими письменами о древней Руси». *** Невозможно стало замалчивать появившиеся к тому времени на Западе публикации «Влесовой книги» С.Лесным и Н.Ф.Скрипником. Появились многочисленные статьи в «Огоньке» и «Новом мире», «Неделе» и «Литературной России», в «Технике­-молодежи» и «Мире книг». Правда, в них научный анализ чаще подменялся публицистическими эмоциями; выдвигалось требование «полностью напечатать эту любопытную, хотя и небесспорную рукопись» и провести её обсуждение с «привлечением широкой общественности». Без ответа оставался, пожалуй, самый важный вопрос: а почему не печатается у нас это вовсе не «таинственное» и заинтересовавшее многих сочинение? В условиях тогдашней «информационной блокады» было напрасно получить ответ на этот вопрос: ведь сами советские учёные были лишены возможности ознакомиться с текстом миролюбовских копий. Это стало возможным лишь в 1986 г., когда инженер из французского города Руайя Борис Ребиндер прислал в Институт русского языка и литературы академии наук СССР изданную им в 1960 г. работу «Влесова книга» с новым переводом текстов Ю. Миролюбова, сделанным с учётом всех прежних изданий и переложений. Несколько лет с этими материалами «Велесовой книги» работал крупный отечественный текстолог О.В.Творогов, и в 1990 г. в 43­м томе «Трудов Отдела древнерусской литературы». И что особенно важно, текстолог сопроводил свою публикацию переводом самых значительных мест книги Ребиндера, безусловного сторонника её древности. Это представлялось тем более необходимым, что, по мнению О.В. Творогова, точный перевод данного текста «вообще невозможен». Примечание А. Асова: Думаю, что на самом деле, не несколько лет, а несколько дней. Его работа в ТОДРЛ суть на 90% компиляция из замечаний С. Лесного, к коим он лишь добавил и свои придирки. А неполный древний текст из работы Ребиндера (ничего другого у него не было) он просто отнёс в редакцию, а те в типографию, и они были переданы безвестному наборщику. И вот результат, наборщик добавил свои ошибки при очередном перенаборе непонятных текстов, которые никто и не вычитывал потом. А его отзывы о «Велесовой книге» в массовой печати вообще напоминали тогда прокламации со стороны «правоверного» большевика-­неофита. Незадолго до этого он был принят в ряды КПСС, что было воспринято в Пушкинском доме, как «исторический момент» и привело, по выражению его биографа А.А. Алексеева, к «умиротворению» пылавших там страстей. («К юбилею учёного». Русская литература, 1998, №4) Александр Асов